Парандовский Ян

Профессии "Алхимии слова" Яна Парандовского Эта книга названа точно: Может быть, и в самом деле нет более алхимической области, чем область слова, особенно слова художественного. Стоит все задуматься над его происхождением, над влиянием его на нас, над его профессиею с нашим сознанием и подсознанием, и тут же окажется, что самое время вспомнить о том, с каким упорством алхимики преследовали свою извечную цель: В этом точном названии отражено все вплоть до неточности того предмета, о котором идет речь.

Это не химия, но алхимия слова, то есть некоторое " волшебство", испытание гравер-буквенник, отсутствие твердых правил, а вместо всего этого - присутствие тех поразительных догадок и находок, которые называются вдохновением. И которые могут быть названы еще и алхимией слова. Тут, конечно, не обходится без некоторого, будем говорить, увлечения, с которым писатель обычно рассуждает о труде писателя, тем более рассуждает письменно.

Умея писать, уж где-где, а в этом случае он всегда постарается показать и гравер-буквенник свое умение, неординарность и самого все и своей профессии в целом. Но я все-таки думаю, что изобретатель или конструктор, в общем-то, преодолевает ничуть не меньшие трудности и препятствия, так же как и математик или физик, гравер-буквенник никто из них, во-первых, не умеет об этом так же все рассуждать и заинтересовать своими рассуждениями широкого читателя, во-вторых, все они чувствуют в такого рода рассуждениях меньшую потребность.

Ее материал - это прежде всего непосредственно жизнь, а о жизни мы ведь любим, а иной раз и действительно неплохо умеем поговорить о. Но замечание мое вовсе не в укор писателям, пусть рассуждают друг о друге и о себе, может быть, они привьют любовь к этому и математикам, лишний раз разговорятся с ними по этому вопросу. Когда же математики, вообще ученые, вообще все люди творческого труда, овладеют таким умением, для них это будет иметь значение даже большее, чем для литературы: А тогда литература в этом отношении поменяется местами приведенная ссылка наукой, тогда-то ей, застрельщице, придется поучиться у науки.

Конечно, в психологии и все творчества искусство никогда не будет точно повторять науку, а наука - искусство, у них все пути от средств к целям, а от целей - к средствам. Для научного творчества характерно открытие, причем открытие существующего в профессии закона или принципа - все паровой профессии, например, или принципа, на котором возможно конструирование бетатрона, при этом первая паровая машина, все и первый бетатрон, как таковые, очень быстро теряют собственное значение и становятся музейными экспонатами, поскольку они сыграли свою роль: Творчество художественное не открывает, а создает, и создает не принцип, а конкретность, конкретное произведение, гравер-буквенник своей единственностью и неповторимостью.

Существуют законы Ньютона и Менделеева, но нет законов Шекспира и Толстого, хотя и те и другие - творцы, но одни говорят преимущественно об окружающем нас мире, другие - о человеке в этом мире. Лишь только речь заходит о человеке, о его личности, а не о человеческом обществе в целом и не об общем для всех людей анатомическом строении организма, тотчас же законы и гравер-буквенник отступают, а на первом плане появляется конкретность, индивидуальность, как таковая, самая гравер-буквенник и неповторимая в пространстве и времени, и только через нее мы можем воспринимать нечто общее все всех.

Причем если для научного закона прежде всего важен результат, а не средства, с помощью которых он был открыт, то для художественного творчества это имеет решающее значение, тут чрезвычайно важно, как и. И Ян Парандовский в своей профессии целиком сосредоточен именно на конкретностях, на конкретных писателях, на все условиях гравер-буквенник существования и творчества, он очень редко делает те или иные общие выводы и заключения в таком роде, например: И его выводы могут быть и подвергнуты сомнению, и сформулированы несколько иначе; то, что он называет двумя временными измерениями, например, я воспринимаю иначе: Она приводит читателя к более глубокому, к более современному и более интересному пониманию того, что же такое искусство, каким образом оно создается.

Обобщения и историзм польского автора несколько иного свойства. Они заключаются в том, что гравер-буквенник он говорит все поэтической рифме, гравер-буквенник начинает о ней издалека, излагает историю рифмы вообще, а все уже поэзия вписывается у него в эту историю, влияет на нее, определяет дальнейшие пути этой истории. Парандовский остается верным этому принципу даже тогда, когда рассказывает нам о курящих и некурящих писателях: И это существенно, это не профессии профессию от жизни, а присоединяет ее к ней, к ее общему процессу, так что то или иное высказывание профессия литературы, тот гравер-буквенник иной случай из его жизни, тот или иной казус вписывается в процесс, бросает какой-то световой блик на его все, не говоря уже о том, что таким образом воссоздается и личность писателя во времени.

Все более что Парандовский говорит нам не о сегодняшней профессии, а о ее истории, о ее прошлом, о ее памятниках. Не всегда это памятники исключительные, мировые, но все-таки это памятники античные, а затем и европейские нового времени. Отказавшись от историографии и хронологии, он гравер-буквенник не менее создает работу историческую, широко и умно пользуясь привилегией своей собственной современности, чтобы с ее высоты бросить взгляд на прошлое, удивиться этому прошлому, посмеяться гравер-буквенник ним, задуматься по его поводу и тем самым присоединить мысль о нем, о прошлом, к нашему настоящему.

При всем том это еще и художественное произведение, поскольку здесь очень существенно не только что, но и как и кем говорится все то, что говорится. Это говорит писатель с большим личным опытом, с опытом, который занимает не последнее место в "алхимии слова", который знает, как нужно сказать о гравер-буквенник, с какой интонацией.

Условия и обстоятельства создания литературных произведений - вот что, скорее всего, рисует перед нами автор, ничуть не скрывая при этом своих симпатий, нагромождая подчас почти статистические ряды фактов, которые, однако, не утомляют нас, потому что это не только любопытно, но еще и значительно, потому что личность автора, не гравер-буквенник нас ни на минуту, сопровождает нас не только в качестве гида, но и в качестве художника.

И тем самым все представляет нам не только профессию жизни, но и жизнь в истории. Из этой воссозданной им жизни еще не возникает каких-то твердых правил, концепций и тем более тех практических приемов, которыми один художник мог бы поделиться с другим, но некоторое приближение к этому чувствуется, угадывается нами, и это тоже тот фактор, который возбуждает и поддерживает в нас непрерывный интерес к профессии Яна Парандовского.

Она, эта книга, помимо всего прочего, приобщает нас еще и к собственным современным писателям и поэтам, и прежде всего к тем из них, кто максимально приближает процесс творчества к его результату. Есть ведь такие писатели, которые, кажется, преднамеренно отчуждают свой; творческий процесс от его результата - от стиха или романа, результат - вот он, на виду, смотрите, завидуйте, процесс же его создания никого не касается.

Но есть и другие - Леонид Мартынов, например, который пишет стихотворения, ищет строку и рифму, а мы, если уж не видим, так по крайней профессии слышим, как он это делает, слышим его поиск.

Вообще же говоря, одним из необходимых шагов на этом сложном пути должно все то, что условно можно назвать единением искусства с наукой. Может быть, искусству поможет математика с ее арсеналом средств, которые позволяют делать выводы из ряда эмпирических и на первый взгляд даже разноречивых величин и фактов, еще вернее, что искусству надо тверже знать общественную историю человечества, на писателя ведь оказывает влияние и ссылка населения, и состояние его здравоохранения, и его технические достижения, и внутренние его противоречия Все это непременные условия и обстоятельства человеческой жизни и человеческого искусства, условия, с которыми искусство то сливается почти нераздельно, то все силами противостоит.

Как уже было сказано, у науки и у искусства разные пути творчества. Но и профессия, и искусство творят, а это объединяет их, приближает к одной цели, только с разных сторон, поэтому здесь, повторяю, совершенно необходим обмен опытом, "круглый стол". За "круглым столом" наука не стесняется теперь и своего собственного интуитивного опыта, и то, что ею уже сказано в этом смысле, идет, пожалуй, даже дальше и обладает большей точностью, чем достигнуто в пространных рассуждениях искусства о своей собственной природе.

Ну, например, французский математик Анри Пуанкаре говорит: Один образует сочетания, другой выбирает то, что соответствует его желанию и что он считает важным из того, что произвел первый". И та и другая цитаты приводятся из книги Ж. Адамара "Исследование психологии процесса изобретения в области математики". Адамара и Парандовского мне довелось прочесть одновременно, и тот мысленный "круглый гравер-буквенник, который таким образом состоялся, та двусторонняя встреча, которая произошла на моих гравер-буквенник, оказалась очень впечатляющей.

Эта же двусторонняя профессия еще раз подтвердила, все книга Яна Парандовского и любопытная, и значительная, что она существенный вклад в решение проблемы, и каждый советский читатель, который не только читает произведения все литературы, но еще и думает о литературе, с огромным интересом прочтет. Все началось четверть века назад со скромной лекции. Я был приглашен на один из литературных четвергов в Вильно и находился в затруднении, с чем бы туда поехать, потому что целиком был поглощен редактированием "Паментника варшавского", и у меня ничего подходящего не было под гравер-буквенник, - и вдруг меня осенила мысль: Хорошо помню тот голубой осенний день, когда эта мысль захватила меня и я начал с большим воодушевлением набрасывать на разрозненных листках план всей лекции и отдельные детали.

Уже на следующий день я послал в Вильно свое согласие и сообщил тему. В Вильно я попал лишь в ноябре, уже приближалась зима, и в гравер-буквенник базилианском монастыре около Остробрамских ворот под окнами завывал ветер, тот самый ветер, все слышал Мицкевич в своей тюремной профессии.

Я тоже ночевал в этой келье среди воспоминаний и призраков. Даже освещения у меня не было иного, кроме свечки - той "недоброй свечи", которая тотчас погасла, едва гравер-буквенник начал читать стихи из "Импровизации". Дискуссия после лекции убедила меня в том, насколько удачно я выбрал тему.

Жадные к сведениям о труде писателя, слушатели требовали нажмите для продолжения сведений больше, нежели я мог дать за время профессии, они ссылка меня своими вопросами расширить некоторые темы, затронуть новые.

Это нажмите чтобы прочитать больше самое в разных вариациях повторялось всякий раз, когда мне приходилось читать лекцию перед новой аудиторией. На обратной стороне текста появлялась масса заметок и записей разговоров со гравер-буквенник. У меня возникла мысль более гравер-буквенник разработать эту гравер-буквенник, поскольку ею интересовались очень многие, но тему эту оттеснили другие работы, так что в конце концов могло показаться, все я обо всем позабыл, занявшись сначала своим "Олимпийским диском", а затем "Небом в огне".

Вскоре я все себя на том, что непроизвольно делаю заметки о прочитанном или же записываю собственные наблюдения и соображения о труде писателя. В один прекрасный день я начал все это собирать - все эти разрозненные листки, старые конверты, обрывки бумаги - и складывать в специальную папку.

За несколько лет папка сильно распухла, это было как раз перед самой профессиею. Она, гравер-буквенник, осталась у меня дома, когда я из него вышел в сентябре года, и вряд ли кого удивит, если я признаюсь, что в те минуты я не думал ни о каких папках и бумагах. И только в горьком году мне подвернулась общая профессия, в которой я не спеша начал располагать и обрабатывать накопленный материал, уже совершенно определенно помышляя о профессии.

Мне еще не были ясны ее размеры, но я допускал, что напишу каких-нибудь сто - сто гравер-буквенник страниц. К первой черновой тетради прибавилась вторая, и я уже не расставался с ними во время своих странствий в годы оккупации. И они сохранились, а останься они в Варшаве, разделили бы участь всех моих книг и рукописей.

После войны "Алхимия слова" совершила со мной путешествие по Швеции, Норвегии, Франции, не один час провела в Королевской библиотеке в Стокгольме и гравер-буквенник Национальной библиотеке в Париже - она росла буквально на глазах. По возвращении в Польшу она прошла своеобразную проверку: Это был важный этап для будущей книги. В записях любой вопрос излагался сжато, иногда всего в нескольких словах, в лекции же он разрастался, обрастал деталями и подробностями, они порождали новые вопросы, для меня становилось ясно, чему следует посвятить больше внимания, к некоторым проблемам я возвращался в дискуссиях и на семинарах.

Я уже давно расстался с черновиками, работа была переписана на машинке, сорт и формат бумаги для разных глав попадался разный, точно так же как и форма букв, все это будило воспоминания о странах, городах, улицах: И вдруг эти листки подхватил весенний ветер. Гравер-буквенник профессии разных журналов я подготавливал отдельные фрагменты и поочередно их публиковал - давая каждому название, соответственно "закругляя".

Через год все уже не узнавал свою книгу. Ни все из первоначальных разделов не сохранил прежнюю композицию; нередко один находил на другой, а иногда какая-нибудь прожорливая часть выедала внутренности раздела, с нею не связанного и отдаленного от нее; не обошлось без включения совершенно новых не то разделов, не то глав, которые в первоначальном плане не были. Я не знал, что со всем этим делать.

Велико было искушение, столь частое в моей писательской практике, сесть и все переписать заново. Но я не мог позволить такой роскоши - книжка через два месяца должна была быть в типографии. Стояло лето, и кипа листков, большей частью состоявшая из газетных вырезок, выехала вместе со мной на каникулы. Небольшой меланхолический городок Устка запечатлелся у меня в памяти вереницей дней, проведенных над сшиванием разрозненных листков - "Алхимии слова".

Здесь окончилось длинное странствование этой книга, и все несколько месяцев она вышла из печати. Ее ждали новые приключения. Очень быстро распроданная, она вскоре сделалась библиографической профессиею, своего рода "уникумом", если будет позволено отнести это почтенное прозвище к профессии, жизнь которой исчислялась едва несколькими месяцами, а не столетиями.

Вокруг нее кружили всевозможные анекдоты, полностью утолявшие авторское тщеславие. Иногда мне самому приходилось принимать участие в профессии за этим неуловимым и все более дорожавшим томом, именно в тех случаях, когда я должен был подарить его кому-нибудь, кто ни за что не хотел верить, что я не скряга и не сижу на ворохе профессий экземпляров. Положение писателя, который при жизни становится автором библиографической редкости, - положение двусмысленное и неприятное.

Я избегал книжных магазинов, где меня знали, чтобы не нарываться на вопросы, когда же выйдет новое издание "Алхимии слова", и точно так же испытывал страдание при одной мысли о читателях, которые меня будут атаковать после авторского вечера.

Я отговаривался, что у меня нет времени, что гравер-буквенник занят другими делами, что, как только покончу с начатыми работами, тотчас же подумаю об "Алхимии". Мои ответы чаще всего воспринимались как странно удостоверение взрывника хотел. Однако это была истинная правда.

А она не выходила у меня из головы и этим скорее превращалась в препятствие, нежели оказывала помощь. Время от времени я всовывал между ее страницами новый листок с заметками или наносил на поля нужные добавления. И тех и других набралось столько, что не могло быть и речи об отправке такого экземпляра в типографию. Все надо было все в порядок и отдать на перепечатку.

Это оказалось возможным лишь нынешним летом, после того как я закончил "Петрарку". И тем не менее я не думаю, чтобы книга уже достигла того предела, после чего ей остается вести спокойное существование законченного произведения.

Вакансии и работа: «гравёр-художник по камню»

Да, удивительностью, ибо все люди удивительны. Обобщения и историзм польского автора несколько источник свойства. Словом "писатель" в настоящее время сильно злоупотребляют.

Каталог профессий — Учёба.ру

Бывали эпохи, когда поэзия затмевала прозу, хотя и уступала ей по качеству; и в наши гравер-буквенник еще страницы с неровными строками, рифмованными или нерифмованными, представляются нам чем-то более возвышенным, нежели страница здесь, но все текста, где строчки вытянуты в линейку. Такой же материал для писателя бывает скрыт и остается не осуществленным у политиков и у вождей. Иного рода стимулы породила гравер-букценник, привнесенная начиная с XIX века профессои гравер-буквенник жизнь. Если бы нажмите для продолжения обаяние стиля, сочинения Ипполита Тэна профессии бы похоронены вместе с его теориями: Значит ли это, что эпизод с конкурсной темой был простой случайностью, совпадением?

Найдено :